Книга норд ост неоконченное расследование

У нас вы можете скачать книгу книга норд ост неоконченное расследование в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Если это их не устраивает, пусть приходят завтра утром. Их, как на грех, это не устраивало. Обри был бы и рад снять с души камень, но он никак не мог явиться на обед к главнокомандующему именно сегодня, поскольку был намерен отобедать с дамой. При первых словах Джека Обри, обращенных к мистеру Ярроу, брови начальника тыла полезли на лоб, прикрытый ночным колпаком. Единственное удобоваримое оправдание того, что Джек вел себя как дерзкий, всем недовольный упрямец, заключалось в словах начальника тыла флота, чьи брови постепенно заняли прежнее положение:.

Хотя я и получаю контрадмиральское жалованье, после Мальты я не встречал ни одной дамы: А из-за этой окаянной инфлуэнцы и необходимости служить образцом добродетели для своих подчиненных думаю, что, увы, вряд ли увижу хоть одну женщину, прежде чем мы бросим якорь в Большой гавани.

Какое это утешение, Обри, когда ножки твоего стола дополняются дамскими. В душе Обри был совершенно согласен с начальником тыла. На суше он был тем еще сердцеедом, что не раз служило причиной крупных неприятностей: Но в отношении именно этих ножек необычайно изящных и именно этого обеда он испытывал некоторую тревогу; тревога эта угнетала его ум и мешала проявить присущую ему жизнерадостность Дело в том, что Лору Филдинг, даму, о которой шла речь, он доставил на борту своего корабля из Ла-Валлетты в Гибралтар.

При обычных обстоятельствах было бы вполне прилично и естественно перевезти жену сослуживца из одного порта в другой. Однако обстоятельства были далеки от обычных. Миссис Филдинг, по происхожденью итальянка, эффектная дама с темно-рыжими волосами, появилась на палубе глубокой ночью в самый ливень без всякого багажа, в сопровождении Стивена Мэтьюрина, который никак не пожелал объяснить ее появление на судне и только заметил, что от имени капитана Обри он обещал доставить ее в Гибралтар.

Джек, зная, что его близкий друг и его судовой врач доктор Мэтьюрин прочно связан не только с военно-морской, но и с политической разведкой, не стал задавать лишних вопросов, принимая сей дар судьбы в юбке как неизбежное зло. Но зло весьма значительное, поскольку молва связала имена Джека и Лоры, когда ее муж находился в плену у французов. Однако в данном случае дым был без огня.

Хотя Джек и начал строить куры, на Лору это не произвело должного впечатления. Будучи чрезвычайно ревнивым по природе, он тотчас поверил этому слуху. Узнав об этом, на следующий день Джек тотчас направил чете приглашение на обед. Однако, несмотря на любезную записку от Лоры, принявшей приглашение, он отнюдь не был убежден в том, что не окажется в неловком положении, когда в половине третьего примет гостей.

В сущности он мог этого не делать. Хотя на флоте зачастую приходилось довольствоваться солониной и морскими сухарями, на фрегате знали толк в благородном обхождении; у каждого офицера и гостя во время обеда за спиной стоял вестовой, чем могли похвастать лишь немногие отели. Он не стал возвращаться на корабль не только потому, что ему было больно видеть свой обреченный на списание фрегат. Дружная семья из двухсот человек должна была распасться, и, думая об этом, Джек испытывал горечь потери — отборная команда в совершенстве изучивших свое ремесло моряков, многие из которых плавали вместе с ним уже много лет, а некоторые, как то: Они притерлись друг к другу, привыкли к своим офицерам, это был экипаж, где наказывали чрезвычайно редко, дисциплину там не надо было вколачивать палкой, поскольку каждый знал свое место, где мастерство канониров и знание морского дела стояли на непревзойденной высоте.

И эту команду, которой цены нет, погубят, разбросав по двум десяткам судов. Он не был уверен вообще ни в чем, кроме того, что ему предстоит получать половинное жалованье, по полгинеи в сутки, и выплачивать при этом целую гору долюв. Высоту этой горы он никак не мог определить, несмотря на отменное знание навигации и мореходной астрономии, поскольку его дела вели разные адвокаты, у каждого из которых было свое представление о степени финансового неблагополучия капитана.

Эти невеселые мысли прервало чье-то деликатное покашливание, а затем почтительное приветствие:. На нем был потертый мундир мичмана с некогда белыми лацканами, пожелтевшими на солнце. Там он и повстречал растяпу мичмана с такой фамилией — тот был помощником штурмана. Служил Холлом в этой должности недолго, так как занедужил и был переведен на госпитальное судно.

Никто его уходом не огорчился, за исключением, пожалуй, учителя гардемаринов, тоже мичмана в годах, и седовласого капитанского писаря, которые составляли отдельный кружок, державшийся в стороне от шумливой кучки юных мичманов. Насколько Джек помнил, никаких грехов за Холломом не наблюдалось, но не было у него и особых достоинств. Он принадлежал к породе вечных мичманов, которые махнули рукой и на себя и на свое ремесло; Холлом не горел желанием совершенствоваться в мореходных науках или артиллерии, не умел ладить с нижними чинами, что особенно ценят в мичманах командиры.

Задолго до того, как Джек познакомился с Холломом, доброжелательная комиссия сочла его пригодным для замещения должности лейтенанта. Однако вакансия так и не открылась. Подобное достаточно часто происходило с заурядными молодыми людьми, у которых не было ни способностей, ни покровителей или влиятельных родственников, способных замолвить за них словечко. Большинство таких неудачников год за годом держались на плаву, подавая прошения на получение штурманского патента, если их знание математики и навигации было достаточно хорошим, но порой и вовсе оставляли службу.

Холлом и многие другие, похожие на него, продолжали на что-либо надеяться до тех пор, пока не становилось ясно: Их положение было самым незавидным на флоте, и Джек от души их жалел.

Тем не менее он сразу настроился против просьбы, с которой Холлом к нему наверняка обратится: Кроме того, было очевидно, что раз Холлом человек невезучий, то он один из тех, кто может принести несчастье кораблю. Матросы — люди безмерно суеверные — невзлюбят его и, возможно, станут относиться к нему без должного почтения, за это их придется пороть, что в свою очередь вызовет еще более враждебное отношение к горе-офицеру.

Из рассказа самого Холлома следовало, что все его прежние капитаны придерживались такого же мнения: Но фортуна решительно повернулась к нему задом, и теперь Холлом в последний раз пытал счастья. Хватаясь за соломинку, офицер добавил: С первых призовых денег отдадите.

Джек уже решил было, что мичман разрыдается, но тот совладал с собой. Затем он крикнул ему вослед:. Теперь уже под командой Понсонби. А меня на дополнительных выборах избрали в парламент. Так что собираюсь со Стопфордом на его яхте в Англию, ну и принимаю поздравления, ясное дело. Джек поздравил его, и Саттон, пофилософствовав о парламенте, яхтах и заместителях капитанов, наконец заметил:.

Ты больше похож на кошку, у которой утопили котят, чем на капитана. Поэтому вот уже несколько недель я бьюсь как рыба об лед, готовя его к последнему походу и отбиваясь от полчищ всякого люда, норовящего бесплатно прокатиться до Англии или устроить на дармовщинку переезд своим семьям и друзьям.

А каких-то пять минут назад я невесть отчего совершил дурацкий поступок: Это была всего лишь сентиментальность, глупая снисходительность. В конце концов, ему это ничего не даст; он не будет ни благодарным, ни полезным. Только разложит моих юнцов и обозлит матросов. На его лице написана судьба пророка Ионы. Могу составить рапорт и отплыть, как только мой разъездной катер вернется из Магона, прежде чем кто-то появится на борту. Начальник порта тоже тот еще пройдоха — пытался всучить мне дюжину завалящих матросиков и одновременно выманить у меня лучших моряков.

Да не на того напал! Но даже в этом случае…. Немного погодя он спросил: Если повезет, то он должен добить большого француза. Знаешь, Билли, все не так просто — там произошла какая-то грязная история.

Мы попали в западню. Вернувшись недавно с Мальты, один поставщик провизии рассказывал о большом скандале в Ла-Валлетте. Один крупный чиновник перерезал себе глотку, а дюжину человек перестреляли. Правда, сам он слышал об этом от вторых или третьих лиц.

Я отправил его на Мальту со вторым лейтенантом, когда задул встречный ветер, и у нас не было возможности быстро добраться до Гибралтара. Мы плыли вместе до вчерашнего вечера, когда во время шквала он потерял фор-стеньгу. Поскольку Беннет не решился показываться на глаза адмиралу с огрызком фок-мачты, он просемафорил, чтобы мы продолжали идти. Несколько шлюпок с судов эскадры высадились на борт гибралтарского капера, установили, что его бумаги в порядке, и отпустили с миром.

Капитан капера подал жалобу, и его вещи нашли на койке мичмана. Я присутствовал на суде. Приговор следовало огласить на всех кораблях эскадры. Если б ты не находился в Замбре, ты бы знал об этом приказе. Но это еще не все. Я видел это письмо, вот что в нем было: Прикажите обрить ему голову и прикрепить к его спине табличку, указывающую на совершенный им позорный поступок.

Он тоже отправляется домой, рассчитывая получить в командование судно. Он лучший из всех старших офицеров, которые у меня были. Что касается судна… — Оба покачали головами, зная, что в списочном составе флота свыше шестисот капитанов — больше чем по два на один шлюп, а на суда классом ниже шлюпа в капитанском звании не назначают. Нынче мне придется устроить обед, на котором могут съесть меня самого, и такой умный собеседник, как ты, очень бы меня выручил.

Как тебе известно, сам я не мастер вести беседы, а у Мэтьюрина есть противная привычка молчать как рыба, если тема разговора его не интересует. Но из-за дурацких слухов, совершенно необоснованных, Билли, клянусь честью, ее муж, похоже, решил, что я наставил ему рога. Вот эта самая чета Филдингов и пожалует на обед. Хотя в записке они заверили, что это доставит им большое удовольствие, я подозреваю, что мой язык может сослужить мне дурную службу.

Господи, Билли, я слышал, как ты распинался перед избирателями в Гемпшире, ты без страха пускал в ход все средства — шутил, провоцировал, рассказывал анекдоты, бил не в бровь, а в глаз. Словом, это был шедевр красноречия. Будь другом, выручи меня. Страхи капитана Обри оказались необоснованными. В промежуток между приездом мужа накануне вечером и назначенным часом обеда Лора Филдинг сумела убедить супруга в своей неизменной верности и привязанности.

С открытой улыбкой он шагнул к капитану навстречу и, пожав ему руку, еще раз поблагодарил его за любезность, проявленную по отношению к Лоре. Тем не менее присутствие капитана Саттона оказалось очень кстати. Дело в том, что Джеку и Стивену, которым очень нравилась миссис Филдинг, было все же не по себе. Они не могли понять, что она нашла в своем супруге — этом грузном темноволосом мужлане с низким лбом и глубоко посаженными, маленькими глазками.

Им обоим была не по душе ее явная любовь к нему. Это несколько принижало ее в их глазах, и оба испытывали особенную потребность снять чувство неловкости общей беседой. Что касается Филдинга, то он, рассказав очень кратко о своем побеге из французского плена, больше не знал, о чем еще говорить, поэтому сидел молча и, улыбаясь, поглаживал под столом Лорино колено.

Вот когда пригодился Саттон. Его главным достоинством парламентария было умение долго и непринужденно говорить на любую тему, разглагольствуя о прописных истинах с откровенным и доброжелательным видом.

Он без всякой натуги мог наизусть цитировать законопроекты и выступления других членов парламента. Разумеется, он защищал интересы флота как в Палате общин, так и за ее стенами всякий раз, как кто-то осмеливался выступить против них. Сэр Фрэнсис хуже Аттилы, он медведь и грубый мужлан. Из-за первого им было бы опасно подниматься на мачты, а по второй причине флот оказался бы, увы, опозоренным. Как бы то ни было, сэр Фрэнсис способен на большую доброту, поразительное великодушие, снисходительность, достойную Юпитера.

Ты помнишь моего кузена Камби, Джек? Ну так вот, сударыня, несколько лет тому назад, когда, еще до Кадиса, сэр Фрэнсис был назначен главнокомандующим, на флоте было много ропота и недовольства, а из Ла-Манша выходили суда с разболтанными и полумятежными командами.

Он лично присутствовал на каждом построении, облачившись в парадный синий мундир с золотыми позументами. Это делалось для укрепления дисциплины, и результаты превзошли все ожидания. Помню, один унтер-офицер забыл снять шляпу, когда заиграл гимн. Сэр Фрэнсис приказал его хорошенько выпороть, и после этого случая уж никто не мешкал с обнажением головы.

Камби ни сном ни духом не ведал о том, что его ждет. По окончании трапезы адмирал неожиданно велел принести для него высокое кресло, заставил кузена сесть на него и прочесть свое сочинение присутствующим флаг-офицерам и капитанам первого ранга.

Можете себе представить, как был огорошен бедный Камби. Но делать было нечего, и когда адмирал произнес суровым голосом: Пригубив из бокала вино, Саттон откинулся на спинку стула и, приняв вид проповедника, начал вещать будто с амвона:. Сэр Фрэнсис Айвз, главнокомандующий, сотворил себе кумира из синей с золотом материи, высота сего истукана была около пяти футов семи дюймов при ширине оного около двадцати дюймов.

Затем сэр Фрэнсис Айвз, главнокомандующий, послал за капитаном, офицерами, капелланом, матросами и солдатами морской пехоты, которые должны были присутствовать на освящении кумира, который установил сэр Фрэнсис Айвз, главнокомандующий. Затем капитан, офицеры, капеллан, матросы и солдаты морской пехоты собрались вместе на освящение кумира, который установил сэр Фрэнсис Айвз; и они стояли перед кумиром, который установил сэр Фрэнсис Айвз.

С тех пор всякий раз, как люди слышали звук горна, флейты, рожка, кларнета, барабана, дудки и любых других инструментов, они снимали головные уборы и принимались поклоняться синему с золотом кумиру, поставленному сэром Фрэнсисом Айвзом, главнокомандующим. Но однажды утром, после указанного времени, некий офицер приблизился и обвинил благовоспитанного, но беспечного моряка.

Ты, о главнокомандующий, повелел, чтобы всякий, кто услышит звук горна, флейты, рожка, кларнета, барабана, дудки и любых других инструментов, снимал головной убор и поклонялся синему с золотом кумиру; тот же, кто не снимет головного убора и не станет поклоняться оному, будет поражен гневом твоим.

Существует некий моряк, которого ты возвел в чин унтер-офицера и назначил командовать грот-марсовыми. Этот человек, о главнокомандующий, согрешил в это утро: И распалилось гневом сердце сэра Фрэнсиса Айвза, и повелел он привести к нему старшину грот-марсовых.

И человек сей предстал пред очами главнокомандующего. Лик сэра Фрэнсиса Айвза исказился при виде нечестивого старшины грот-марсовых, и излилась чаша гнева его. Он заговорил и повелел, чтобы старшину привязали к трапу, прочитал Дисциплинарный устав, вызвал помощников боцмана и приказал помощникам боцмана извлечь бичи свои.

И повелел он самым сильным матросам на корабле наказать старшину грот-марсовых дюжиной ударов. После чего старшину грот-марсовых, оставив его в штанах, исподнем и башмаках, но сняв с него куртку и рубаху, привязали к трапу и наказали его двенадцатью ударами бича. И огорчился старшина фот-марсовых неудовольствием, которое он доставил сэру Фрэнсису Айвзу, главнокомандующему.

Когда Камби закончил чтение своей сатиры, адмирал, который все это время был чернее тучи, и остальные офицеры громко расхохотались. Адмирал приказал моему кузену отправиться на три месяца в отпуск в Англию и велел по возвращении явиться к нему на флагманский корабль на обед. Вот что я имел в виду: По количеству почты, точнее говоря, деловых писем от адвокатов и кредиторов, адресованных капитану, можно было понять, что ему просто необходимо получить новое судно — лучше всего фрегат, что дает хороший шанс добыть призовых денег — с тем, чтобы навести порядок в своих запутанных финансовых делах; поэтому мнение сэра Фрэнсиса было для Джека сейчас важнее, чем когда-либо.

Остальные письма — от Софи и детей — он спрятал в карман, намереваясь перечесть их снова в ожидании приема у адмирала. Он взглянул на невеселого Стивена, но тот был погружен в собственные мысли.

У него в кармане тоже лежали письма, которые он намеревался перечитать. Одно было от его жены Дианы, до которой дошла нелепая сплетня о его мнимой связи с рыжеволосой итальянкой. По-видимому, слух совершенно абсурден, писала она; ведь Стивен не может не знать, что, если он скомпрометировал ее в глазах людей их круга, она будет страшно возмущена. Она не намерена морализировать, продолжала жена, но не допустит откровенного оскорбления ни от кого — будь то ее собственный муж или вольная ласточка с итальянских берегов.

Остальные письма были от сэра Джозефа Блейна, начальника военно-морской разведки. Стало ясно, что секретные сведения поступали во Францию с Мальты. Положение было столь угрожающим, что Адмиралтейство направило своего второго секретаря, мистера Рея, в Средиземноморье для руководства поимкой шпионов.

Но операция, о которой шла речь, к мистеру Рею отношения не имела — по крайней мере на начальной стадии. Мэтьюрин сумел самостоятельно вычислить главного французского агента в Валлетте и его основного соучастника — крупного чиновника из британской администрации, уроженца одного из островов в Ла-Манше по имени Буле. Благодаря своему высокому положению этот человек был посвящен во многие военные тайны, имеющие первостепенную важность для противника.

Раскрытие шпионской сети было делом продолжительным и сложным, причем Стивену Мэтьюрину изрядно помогала ничего не подозревающая Лора Филдинг. Но все маски были сорваны всего лишь за несколько часов до того, как он был вынужден спешно покинуть Валлетту, и поэтому доктору не оставалось ничего иного, как дать знать мистеру Рею и главнокомандующему о том, что шпионское гнездо следует разорить без промедления, чтобы они приняли надлежащие меры.

Но Рей на несколько дней задержался на Сицилии, а адмирал находился у Тулона. Доктор дал сигнал командованию весьма неохотно, поскольку из его писем явствовало, что он является одним из коллег сэра Джозефа. Он предпочел хранить свой статус в тайне, поэтому ранее отказался сотрудничать с Реем и быть официальным советником адмирала и его ведающего вопросами восточной политики секретаря мистера Покока.

Рей, бывший сотрудник казначейства, был полный профан в делах морской разведки, а задача, по мнению Мэтьюрина, была слишком сложна для человека неопытного. Кроме того, насколько мог судить Стивен, Рей не пользовался доверием сэра Джозефа, что было неудивительно: Не хватало опыта и Пококу, хотя во всем прочем он вполне подходил для своей должности, которая включала еще и руководство разведывательной службой адмирала.

И все-таки, если бы даже у доктора было гораздо больше резонов против участия в операции Рея и Покока, будь они оба хоть круглыми дураками, Мэтьюрин все равно бы уведомил их, что он узнал, где притаилась измена, и любому из двух этих господ, который первым доберется до Валлетты, нужно лишь немедля использовать предоставленные им точные, подробные сведения, чтобы накрыть всю французскую шпионскую сеть за полчаса с помощью одного караула под командованием капрала.

Даже если бы ему пришлось десять раз раскрывать свою личность, Стивен все равно бы написал прежде всего Рею, который, по всей вероятности, должен был вернуться на Мальту гораздо раньше адмирала. Ему и в голову не могло прийти, что Рей был французским агентом, восхищавшимся Бонапартом в той же степени, в какой Стивен ненавидел его.

Да, Мэтьюрин видел в Рее хлыщеватого, пустого, преувеличивавшего свои умственные способности человека, но не знал и даже не подозревал, что он предатель. С той самой минуты, как он покинул Валлетту, Стивен с нетерпением ждал результатов своего доклада и стремился попасть на борт флагманского корабля, сразу как только тот появится на рейде. Но этому мешал морской этикет: Кроме всего прочего, Стивену следовало еще поломать голову над письмами от сэра Джозефа, которые частично требовали буквальной и фигуральной расшифровки — в них сэр Джозеф в скрытой форме рассказывал о склоках в Уайтхолле и даже в его собственном ведомстве, о тайных влияниях, действующих на решения Палаты, о подковерной возне, о своих друзьях и последователях, которых смещали с их постов или не продвигали по службе.

В настоящее время сэр Джозеф, по-видимому, был расстроен. Но в самом последнем его письме зазвучала совсем другая нотка; он с горячим одобрением говорил о работе одного лица в Соединенных Штатах, которое сообщало о некоем плане, неоднократно выдвигавшемся американским министерством военного флота; теперь он должен был осуществиться.

Куда больше он хотел узнать, что произошло на Мальте, и придумать, как поскорей оправдаться перед Дианой, прежде чем разгневанная супруга выкинет какой-нибудь эксцентричный номер. Проплавав много лет, доктор Мэтьюрин так и остался сухопутной шляпой. Не раз он умудрялся попасть из шлюпки не на трап, а в воду. Доктор поднимал тучи брызг у бортов кораблей флота Его Величества почти всех видов и классов.

Он падал и между мальтийской шебекой и каменным причалом, и между Старой лестницей в Ваппинге и одной из лодок, снующих по Темзе, не говоря уж о менее устойчивых посудинах. Однако Бонден и загребной Дудл, знавшие, чего можно ожидать, подхватили и поставили на ступеньку бранившегося доктора, лишь порвавшего чулок и немного ободравшего голень. Случай был действительно редкий, какого он еще не видел; недуг поражал исключительно близнецов и проявлялся у них совершенно одинаково.

Оба доктора все еще разглядывали покрытую мелкой сыпью кожу пациентов, когда к ним подошел посыльный, спросивший, не сможет ли доктор Мэтьюрин, как только освободится, уделить несколько минут мистеру Пококу. Когда Стивен увидел выражение лица мистера Покока, то понял, что кто-то совершил грубейший промах.

Однако пятеро его итальянских и мальтийских сообщников схвачены, а вот Буле, увы, покончил с собой, прежде чем его успели арестовать. Во всяком случае, так говорят. Это были пешки — курьеры да наемные убийцы, они получали приказы от людей, скрывавших от них свои имена под псевдонимами. Мистер Рей был вынужден удовлетвориться тем, что передал их расстрельной команде. Мистер Рей выведен из себя бегством Андре Лесюера, но уверен, что скоро его поймают, недаром же правительство успело назначить награду в пять тысяч фунтов за его голову.

Он твердо уверен, что со смертью Буле все предательские сношения между Мальтой и Францией пресекутся. Но Буле был левшой, а пистолет оказался у него в правой руке. Он сказал, что это самое малое, что он может сделать для вас после всех ваших блестящих подвигов и особенно после того, как вы провели эту великолепную операцию. Он также передал мне, что часть пути домой проделает по суше и будет рад оказать любую услугу. Нынче вечером к нему отправляется курьер. Да, так оно и будет. Я доверю ему письмо своей супруге, с тем чтобы оно дошло до нее как можно раньше.

Не стану вмешиваться в морские аспекты, но, поскольку политические вопросы меня интересуют, мне хотелось бы знать, что теперь будет с деем. На Востоке в политике это обычный прием.

Однако на Западе до сих пор существует предвзятое мнение относительно его использования, поэтому прошу не упоминать о нем, особенно в разговоре с адмиралом. Может быть, это просто фигура речи, обозначающая нежелание еще раз описывать произошедшее, или же у него и впрямь были на то основания?

Возможно, между ними существовала некая привязанность, которую не замечали ранее? Но я не верю, чтобы он расстроился больше, чем бедняк, который неожиданно унаследовал три-четыре тысячи фунтов. Ему действительно было не по себе, и еще как, но мне казалось, что это был результат крайнего нервного напряжения и упадка сил, а возможно, еще и изнурительной жары.

Между нами, коллега, не думаю, чтобы он обладал значительной крепостью духа. А то мне очень хочется подняться на вершину Гибралтарской скалы, как только перестанет дуть остовый ветер. Он собрался обсудить с вами один вопрос, связанный с какой-то затеей американцев. Я удивляюсь, почему он до сих пор еще не вызвал нас.

Сегодня он ведет себя несколько странно. Пококу же хотелось выведать, что за нелегкая несет Стивена в полдень на вершину горы. Оба вопроса были бестактными, но вопрос Покока был все же не столь неуместен, и немного погодя он поинтересовался:.

Большинство из них хищники, которые, как вам, уверен, известно, выбирают кратчайший путь над водной поверхностью; поэтому вы можете в один день увидеть многие тысячи пролетающих осоедов, коршунов, грифов, мелких орлов, соколов, разных видов ястребов. Но летят не только хищные птицы, к ним присоединяются и другие пернатые.

Когда Джек Обри вошел в просторную адмиральскую каюту, у него создалось впечатление, что главнокомандующий в подпитии. Бледное, пергаментное лицо низенького моряка имело розовый оттенок, сгорбленная спина была выпрямлена, обычно холодные, прикрытые тяжелыми веками глаза, сверкали юношеским задором. Да, я считаю ее блестящей, и это увидит каждый, кто сравнит потери обеих сторон. Да, это была победа, хотя никто бы так не подумал, прочитав ваш рапорт. Ярроу придется переделать его.

Он привык составлять речи для мистера Аддингтона и умеет представлять дело наилучшим образом. Это не ложь, не показуха и не раздувание собственных успехов, а всего лишь стремление не прибедняться изо всех сил. Когда Ярроу закончит исправление вашего доклада, даже сухопутной публике станет ясно, что мы одержали победу, ясно даже самым тупым торгашам, верящим газетам, а не только тем, кто знает толк в морском деле.

Не откажетесь выпить со мной бокал вина? Джек ответил, что это предложение как нельзя более кстати в такое жаркое утро. В ожидании, когда принесут бутылку, адмирал сказал:.

После боя его умудрились поставить на верп только под прикрытием огня пушек Замбры. И сидеть ему на этом рифе до скончания века. Даже если бы набор корпуса у него не был сломан. Потому что новый дей, посаженный нашими политиканами, пальцем о палец для этого не ударит. Мы потеряли, скажем так, пол линейного корабля, зато ваш фрегат цел.

А наглый дей получил по носу. Вот это пришло нынче утром. Я еще никому о нем не говорил. Мне бы хотелось, чтобы офицер, которого я уважаю, первым узнал эту новость. В конце концов, вопрос связан с флотом. Те огромные старания, умение и рвение, которые вы проявили в период вашего командования Средиземноморским флотом во время боевых действий флота под вашим началом, поддержание дисциплины и внутреннего распорядка, который вы разработали и поддерживали с такой пользой для флота Его Величества, были замечены Его королевским Высочеством, настолько их одобрившим, что он любезно изволил объявить о своем намерении возложить на вас знак королевского расположения к вам.

Она делает честь и всему флоту. Как вы правильно заметили, награда делает честь всему нашему флоту. Как только ремонт закончится, мы обретем вид нормального военного куттера и заделаемся чертовыми няньками у флота. Но теперь о другом. Клерк из казначейства обещал до Рождества заплатить матросам жалованье.

Но получат они только половину от того, что причитается. Дай им все, и они раскидают все свои мозги вместе с кишками по канавам, и нам придется звать на помощь патрули, чтобы собрать их. А мне нужно, чтобы команда была на борту куттера сразу после Рождества. Дринкуотер признавал справедливость драконовских мер Гриффитса. Если судить по его разговорчивости и оживлению, командир ожидал наступления веселых времен.

Тогда их жены прослышат об этом, и не все деньги останутся в кабаках. Надпись на нем была сделана знакомой рукой. Дринкуотер схватил письмо и вскочил, торопясь уединиться в своей каюте. Гриффитс поудобнее расположился на своем месте и закрыл глаза. Дринкуотер направился к выходу. Дринкуотер растерянно вышел в коридор. Пряча улыбку, Натаниэль прикрыл дверь и юркнул в свою клетушку. Потом торопливо разорвал конверт и начал читать. Ричард Уайт посетил меня сегодня по пути к призовому агенту мистера С.

Смита в Портсмуте, и обещал на обратном пути передать письмо для тебя. Насколько я поняла, он рассчитывает увидеться с тобой Плимуте. Спасибо за твое письмо от двадцать девятого. Весть, что ты, возможно, будешь стоять в П л имуте, наполня е т меня одновременно волнени ем и надеждой.

Слышала новости про Францию и очень переживаю. Если верно, что будет война, в чем Ричард убежден, я ни за что не упущу возможности повидаться с моим дорогим мужем. Пожалуйста, встречай лондонский почтовый в рождественский сочельник. Дринкуотер улыбнулся в предвкушении. Не исключено, его предубеждение против Уайта сложилось несколько преждевременно.

Только настоящий друг мог повести себя так. Тронутый заботой друга и счастливый от скорой встречи с Элизабет, он с удвоенной энергией занялся ремонтом куттера. И на время призрак войны перестал преследовать его. Двадцать третьего декабря брам-стеньга со всем такелажем и новым парусом заняла свое место, а на утро следующего дня работы по переоснастке были завершены.

Появился клерк казначейства, и Дринкуотер отправил этого щуплого человечка, прибывшего на борт в сопровождении сундучка, охранника из морских пехотинцев и книги размером с крышку люка, выдавать жалованье команде куттера. Покончив с делами, Дринкуотер нырнул вниз, чтобы надеть китель и положить свой тесак, и отправился на берег.

Там его встретил Тригембо. Лихо козырнувший моряк предстал перед ним в полном матросском наряде, хотя тот вовсе не подходил к холодному времени года: Прошу прощения, но почтовый из Лондона опаздывает. За ним стояла девица лет двадцати, крепко сложенная и дородная, на вид слегка раздраженная присутствием офицера, как будто приниженное положение ее мужчины обижало девушку.

В волосах у нее виднелась новенькая красная лента, видимо, только что купленная, и завязанная с большим рвением, нежели искусством. Элизабет наконец приехала, утомленная дорогой и взволнованная перспективой войны. Они сдержанно поприветствовали друг друга, и долго молчали, словно прежняя их близость не могла восстановиться, пока им не удалось развеять груз нынешних забот. Но, согревшись вином, они спрятались в обществе друг друга от остального мира, и только во время рождественского завтрака Элизабет заговорила о том, что волновало ее.

Дринкуотер всматривался в ее лицо: Его обуревало сочувствие — ему война сулила свои жестокие удовольствия и суровые перспективы, ей же на долю выпадет только тоска ожидания.

Быть может, на всю оставшуюся жизнь. Ему хотелось утешить ее, сказать, что все будет хорошо, что страхи излишни. Порождать в ней ложные надежды — более жестоко, чем сказать правду. Со своей стороны обещаю тебе, Бесс, что буду осторожен и постараюсь избегать ненужного риска. Давай-ка, - произнес он, потянувшись за кофейной чашкой, - выпьем за нас и наше будущее. За мой патент и карьеру, чтобы я мог выйти в отставку коммандером на половинном жалованье, и надоедал бы тебе в старости рассказами о своих подвигах….

И заметила на его руке незаживший шрам от вонзившейся в ладонь щепки. Пропустили Рождество, бедолаги, - двое мужчин наблюдали, как линейный корабль бросает якорь на рейде. Сейчас время маленьких пташек с зоркими глазами — слонам придется немного подождать.

Извольте приготовить мою гичку через десять минут. Ожидая, пока Гриффитс вернется от адмирала порта, Дринкуотер мерил шагами палубу. Матросы суетливо готовились к отплытию, пока моросящий дождь не загнал их вниз, лейтенант же будто и не замечал нависшей над Хэмоузом [8] тучи. И я тебя лечить не намерен! Дринкуотер проводил взглядом торопливо удаляющуюся фигуру. Его мысли витали вокруг ближайшего будущего. Странно, что французы не устраивают шумихи, ведь по крайней мере один из их людей был убит.

В любом случае, этой позиции придерживалось британское правительство, и до прояснения обстоятельств куттер продолжал оставаться в Плимуте. Все-таки непонятно, почему французы не воспользовались выгодами от имевшего место на их берегах инцидента?

Куттер наконец получил приказ присоединиться к растущему числу бригов и шлюпов, ведущих наблюдение за французским побережьем. С тех пор как базирующиеся на родные порты фрегаты и дозорные корабли лорда Худа вернулись из крейсерствования, в доках кипела работа. Благодаря испанскому и русскому кризису предшествовавших трех лет флот находился в состоянии довольно высокой боеготовности. За Ла-Маншем парижская толпа перерезала швейцарскую гвардию, а сентябре французы вторглись в Савойю.

Стало известно, что контр-адмирал Трюге [9] получил приказ выйти в море с девятью линейными кораблями. В ноябре были оккупированы Австрийские Нидерланды, и французы установили контроль над Шельдой. В силу этого французские военно-морские силы получили ключевой пункт, угрожающий обороне Англии. Тридцать девять их линейных кораблей базировались в Бресте, десять — в Лорьяне и тринадцать в Рошфоре.

В преддверие наступающего года британское Адмиралтейство установило за ними бдительный надзор. Затянутое сплошной пеленой утро двадцать девятого декабря года казалось свинцовым, но ветер зашел к северо-западу, моросящий дождь кончился, а в облаках стали появляться разрывы. Гриффитс с Дринкуотером наблюдали, как бриг-шлюп идет по Саунду к выходу в открытое море. В последний день уходящего года ветер зашел к норду, и небо прояснилось. В полдень патрульный катер доставил Гриффитсу долгожданный приказ.

Паруса на бушприте взяли на рифы, стеньгу и реи спустили, а на пушки завели двойные тали. Облаченный в непромокаемый плащ Барлоу закричал им:. Кораблики разошлись, их сносило под ветер, несущий над палубами пелену брызг. Море было испещрено параллельными рядами белопенных валов, несущихся по велению бури. То тут, то там, нарушая однообразие пейзажа, пролетали глупыши, мечась вверх-вниз на своих изогнутых крыльях.

Март - сентябрь г. Удивительно, откуда на маленьком куттере мог появиться такой вышколенный слуга, как Меррик. Дринкуотер передал вахту Джессупу и отправился вниз, осторожно спускаясь по накренившемуся трапу. Дринкуотер пристроился на диванчике. Не говоря ни слова, Гриффитс подтолкнул к нему через стол графин, подняв взгляд только на миг - убедиться, что Дринкуотер перехватил посуду. Кларет с их последнего приза — неуклюжего маленького бугале, направлявшегося к Сене из Бордо.

Недурное вино, да и деньги, вырученные от его продажи, оказались весьма нелишними. Дринкуотер с наслаждением потягивал напиток, глядя на капитана. Исполняющий обязанности лейтенанта быстро понял, что их с командиром объединяет стремление превратить свой кораблик в эффективное оружие. Действия вместе с фрегатами могут обернуться ему на пользу.

Все зависит от того, сколько юных лейтенантов рассчитывают на патронаж. У капитанов, командующих кораблями в Ла-Манше, недостатка в протеже нет. Так что скорее всего, шансы его невелики. Вроде бывшей нашей работы. Один наш общий приятель намеревается покинуть Францию.

Он известен под именем майора Брауна. Патент у него от Лейб-Гвардии, только вот сомневаюсь, что хоть раз на королевской службе ему приходилось седлать коня. Свою репутацию он заработал в прошлую войну, имея дела с ирокезами, насколько помнится. Дринкуотеру вспомнился полноватый веселый мужчина, которого они высадили на берег во время первой операции почти год назад. Его наружность трудно было назвать типичной для офицеров Лейб-Гвардии Его Величества.

Вахтенные левого борта вперед, убирать кливер! Дринкуотер с удовлетворением наблюдал, как матросы разбегаются по местам, погружаясь у основания мачты до колен в воду. Когда куттер встал круче к ветру, дальнейшие команды сделались излишними. Чувствуя, как трепещут паруса и дрожит корпус куттера, матросы работали, как одержимые. Фалы были прослаблены, а грота-шкот выбран, чтобы зафиксировать гик, пока притягивались кренгельсы задней шкаторины.

Когда были закончены работы и с кренгельсами передней шкаторины, моряки распределились по длине гика, закатывая тугую, мокрую парусину и подвязывая ее риф-сезнями. Люди на баке налегли на галс, в то время как Джессуп ослабил шкот.

С мачты вниз побежал фал, и наполовину погрузившийся в воду с подветренной стороны парус втащили на палубу. Через минуту его место занял штормовой кливер. Стоило железному кольцу двинуться вверх по снасти, фал натянулся. Дринкуотер услышал крик Джессупа и посмотрел на него. Крепко сбитая фигура стоящего на носу боцмана резко выделялась на фоне горизонта; ветер трепал полы его непромокаемого плаща, создавая комическое сходство с вороньим пугалом во время бури. Подавив детский позыв рассмеяться, Дринкуотер откликнулся:.

Потом кивнул Поллу, стоявшему у грота-шкота. Куттер снова начал приводиться, подчиняясь полученному импульсу, и опять сила затрепетавших парусов заставила задрожать весь корпус корабля.

Когда из-за гряды похожих на крепостные стены облаков вынырнуло вечернее солнце, окрасив их в розоватый цвет, ветер немного ослабел.

Оглядывая горизонт, освещенный последними лучами заката, Дринкуотер заметил на зюйде три нарушавших однообразие пейзажа точки, о чем тут же сообщил Гриффитсу. Трудно быть уверенным, но он, похоже, идет на вест. Удаляется от нас, сэр. Этот проклятый берег будет очень опасным, мистер Дринкуотер.

Еще день или два прибой останется слишком сильным. Он замолчал, но Дринкуотер уловил ход его мыслей. Браун провел здесь много времени, и мне сдается, он постарается покинуть берег сегодня же. Дринкуотер медленно выдохнул, размышляя о состоянии моря во время высадки. Он посмотрел на запад. Ветер был еще силен, и гонимые им с веста валы катились по Ла-Маншу.

Лейтенант прервал его размышления. Гриффитс остановился на полпути к трапу. Теперь он качался на мощных волнах, набиравших силу на входе в мелкую бухту, чтобы яростно обрушиться на полоску песка, едва различимую у подножья окружающих скал. Куттер резко развернулся носом к морю, и дернулся, натянув якорный канат. Исполняющий обязанности лейтенанта огляделся вокруг. Оба его добровольца кивнули и до него долетел возглас Тригембо, выражающий согласие. Едва дно ее плюхнулось на воду, тали шлюпбалок были отданы.

Шлюпку отнесло назад на длину носового фалиня, потом ее аккуратно подвели к борту и Дринкуотер, Тригембо и Полл запрыгнули в нее. Н носу Тригембо принял с палубы конец четырехдюймового троса, который закрепил за переднюю банку. В середине Полл установил потайной фонарь и развязал весла, а Дринкуотер убедился, что линь на корме разматывается свободно, как и второй канат, прикрепленный к кошке.

От этих двух бухт троса будет зависеть их жизнь. Дринкуотер наблюдал, как над поручнями мелькают головы — это Джессуп выводил маленькую шлюпку под ветер. Устраиваясь на корме, Дринкуотер вскинул руку в знак того, что принял пожелание, и обратился к берегу. До его плеча дотронулся Тригембо. Их мотало вверх-вниз, волны старались снести лодку на берег, пеньковый канат не давал, стремясь развернуть их носом, потом ослабевал по мере того, как его травили.

Заметив, как волны начинают закручиваться, готовясь обрушиться на берег прибоем, Дринкуотер приказал развернуть потайной фонарь в сторону моря.

Почти тут же гичка встала носом к волнам и остановилась. На корму пришел Тригембо. К тому времени он уже разделся до сорочки. Когда он выпрямился, чтобы обвязать себя тонким линем, Тригембо сказал:. Смотри за линем, я на тебя надеюсь… Полл, передай мне кошку и я пошел.

Благодаря провидение, что это август, Дринкуотер скользнул за транец и погреб к берегу, неся кошку на плече и постепенно разматывая линь.

Он почувствовал, как волна закружила его, потом понесла вперед; в ушах звучал грохот прибоя, ноги то и дело цеплялись за канат. С трудом Натаниэль повернулся набок и бешено загреб свободными рукой и ногой. Отбегающий от берега ток потащил его назад, и он ощутил, как рука зацепилась за песок. Новая волна закружила его, сбивая дыхание и волоча так, что линь натянулся. Опять рука зачерпнула песок, и он стал лихорадочно цепляться за дно, охваченный все возрастающим страхом.

И тут он оказался на берегу, и рухнул вместе с канатом на полосу песка всего в нескольких дюймах от воды, цепляющийся за землю и напуганный. Очередная волна обмыла его, лежащего на мели, к следующей он уже вскочил на ноги. Едва переведя дух, он разобрал концы троса, зная, что Тригембо и Полл держат другие по разным оконечностям шлюпки.

Необходимость сосредоточиться заставила его собраться. Натаниэль воткнул кошку в песок и выбрал линь втугую, ощутив, как тот натянулся и поднялся. Напрягая глаза, он различил среди белой пены валов серое пятно гички. Потом отвязал линь от пояса и накинул его на свободную лапу якоря. Пришвартованная носом и кормой шлюпка казалась в безопасности, и Дринкуотер приготовился ждать.

Вопреки летнему времени года, его трясло от холода. Час спустя он начал сожалеть о своем решении выбраться на берег. Продрогнув до костей, Натаниэль стал подозревать, что ветер опять свежеет. Но ему ли было не знать: Гриффитс станет ждать до последнего. Он догадывался, что Джессуп с матросами заводят сейчас шпринг, чтобы можно было мигом развернуть куттер и сняться с якоря. Корабль находился слишком близко к берегу, чтобы появился другой вариант.

Лейтенант настолько погрузился в свои мысли, что не услышал первых выстрелов. Почувствовав непорядок, он заметил ружейные вспышки на гребне холма и ниже, там, где тропа спускалась к берегу. Он выбрался из своего убежища и подбежал к кошке, напряженно вглядываясь в темноту.

В темноте от подножья утеса отделился человек. Натаниэль видел, как тот споткнулся, потом поднялся, видел, как от мушкетных пуль взлетали фонтанчики песка. Схватив петлю из тонкого линя, Дринкуотер пропустил ее под мышками, оставив хвост в три сажени.

Задыхаясь, мужчина подбежал к нему. Пехотинцы уже спускались на пляж. Натаниэль решительно вошел в воду и закричал:. Он заметил, как Тригембо помахал, и почувствовал натяжение линя. Его потащили; от ударов волн у него сбилось дыхание, ему пришлось разжать руку, державшую шпиона. Вынырнув на поверхность, он лег на спину и, безвольно глядя на свод ночного неба, предоставил Тригембо тащить. С приходом каждой новой волны приходилось судорожно задерживать дыхание. И вот он уже у транца шлюпки и нащупывает веревочную петлю, спущенную Поллом.

Натаниэль нашел ее правой ногой и полуобернулся к Брауну, который в своем промокшем сюртуке едва возвышался над водой. Выше, выше… потом он вдруг сорвался, да так резко, что окунулся в воду, но тут же появился на поверхности; его снова подхватили и кое-как втащили на борт. Дринкуотер почувствовал, как натянулся линь, когда Браун свалился на дно гички. Устало просунув ногу в веревочную петлю, он попытался сам перебраться через борт, но мышцы отказывались служить.

Тригембо подхватил его и секунду спустя офицер уже валялся поверх Брауна, избавленный, наконец, от заботы о канатах. Вокруг свистели мушкетные пули, а две или три откололи щепы от планшира. Еще десять ярдов, потом спасение. Мористее он заметил нечто еще. Походило оно на скошенные паруса люггера. Он все еще размышлял над увиденным, когда они оказались у борта куттера, и дружеские руки помогли ему выбраться из шлюпки на палубу.

Изведшийся от волнения Гриффитс лично укутывал Дринкуотера, пока тот докладывал, что увидел. Гриффитс поручил Натаниэлю выполнять простую, механическую работу, входившую в обязанности Джессупа, давая ему возможность прийти в себя. Дринкуотер был благодарен старику за деликатность, и поплелся на бак, собирая матросов у кофель-планки.

Сначала пошли вниз фалы стакселя и гафеля, потом кливер- и дирик-фалы. Мористее полыхнуло пламя и ядро со свистом пролетело мимо штирборта, испугав людей, не подозревавших до поры об угрозе с моря и считавших, что им предстоит открыть огонь по противнику на пляже.

Дринкуотер чувствовал себя лучше. Какие-то глубинные, внутренние резервы сил вливались в него. Упражнение с фалами помогло ему согреться. Он распорядился, что плотник должен быть наготове с топором. Как оказалось, Джонсон уже занял пост. С выбранными шкотами паруса хлопали не так сильно.

Рядом с правым бортом поднялся ряд всплесков. Раздалось два удара топора. Канат дернулся, его разрывающиеся под напряжением волокна затрещали, потом лопнул. Корма удерживалась шпрингом, пропущенным через всю длину корабля и прикрепленным к обрывку обрубленного каната.

Стоя у кормового порта, Джессуп со всей силы рубанул и шпринг разлетелся. Дринкуотер стал искать глазами люггер и вздрогнул, увидев его мощный, грозный корпус прямо по курсу. У них на раковине прекрасно были видны три причудливо накрененные мачты с огромными полотнищами парусов и дула орудий левого борта.

Они дадут продольный залп, сэр! Дринкуотер залег за брашпилем, подозревая, что из всей команды куттера он оказался ближе всех к носу. Но бортовой залп получился разрозненным и неточным. Люггер раскачивался, но его орудия кое-чего добились. Дринкуотер почувствовал удар воздуха от пролетающего мимо ядра, но тут же вскочил, понимая, что худшее позади. Другие снаряды нашли цель: С рассветом они обнаружили еще одно ядро, засевшее в корпусе, и посеченный картечью фальшборт.

Гриффитс сам взял румпель, удерживая курс; их бушприт нацелился на корму люггера, к которому они подходили на дистанцию пистолетного выстрела.

Дринкуотер видел, как командир второго орудия поднес к запалу фитиль и поднял глаза, чтобы наблюдать результаты выстрела. Как раз в момент, когда орудие оказалось напротив кормы люггера, порох на полке вспыхнул и четырехфунтовка выпалила. С расстояния не более чем в двадцать футов Дринкуотер встретился взглядом с высоким французом, стоящим одной ногой на поручнях, и держащимся за бизань-ванты. Даже в темноте Натаниэлю удалось уловить начальственный вид этого человека, даже не дернувшегося, когда ядро промчалось рядом с ним.

Перед взором Натаниэля все еще стоял тот невозмутимый француз. И с удовольствием отметил, что Гриффитс здраво оценивает ситуацию. Теперь спускайтесь вниз и переоденьтесь в сухое.

Майор Браун откупорил коньяк. Приведите себя в порядок, а потом попробуем прибавить еще парусов и поглядим, на что способен наш кораблик. Последний проявил себя с лучшей стороны. На рассвете погоня еще продолжалась, и они завели дополнительные штаги и подняли все что можно, включая лисели подветренного борта. В восемь склянок утренней вахты Дринкуотер внес в журнал, что куттер делает одиннадцать узлов. На юте, у бакштага, стоял Гриффитс, насвистывая песенку и даже не глядя за корму.

После полудня появились меловые скалы Дувра, и люггер отвернул. Оставив палубу на попечении Джессупа, офицеры сели отобедать с майором Брауном.

Сантона пронюхал про мой отъезд и намеревался отрезать вас. Напряжение рассеялось, и бутылка пошла по кругу, тщательно охраняемая от порывистых рывков куттера. Только он не капитан, корабль подчинен ему. Французское министерство флота наделило его широкими полномочиями, не чета моим собственным, - он замолчал и залпом добил коньяк. Даже в темноте вы могли разглядеть черный двухвостый вымпел.

Не знаю почему, но Сантона любит поднимать его — чертовы кельтские выкрутасы. Дринкуотер не заметил вымпела, но удивился наблюдательности Брауна. Ему еще предстояло привыкнуть к умению майора подмечать самые незначительные детали.

Придется нам снова сойтись с ними. Они обещали лягушатникам поставки зерна. Без их помощи страна загнется. А еще революционеры устроят бучу в Ирландии… Через пару месяцев это не будет секретом. Майор положил себе еще кусок ветчины. Натаниэль теперь понимал, почему этот человек выглядел таким жизнерадостным в тот день несколько месяцев назад. После пережитого ночью ему самому хотелось весело болтать, как Браун.

Как тяжко приходилось тому среди врагов! Майор в четвертый раз осушил бокал, и Гриффитс снова его наполнил. Браун кивнул и погрузился в размышления. До Дринкуотера донеслось, как в задумчивости он еще раз повторил: В это же время к Москве несся с мигалками президентский кортеж.

Все как обычно, но вместо охраны в штатском Медведева сопровождали офицеры 3-ей отдельной Гвардейской Варшавско-Берлинской краснознаменной ордена Суворова бригады специального назначения в полевой форме без знаков различия и в бронежилетах. Кортеж проследовал к Останкинской телебашне, возле которой уже стояли несколько армейских грузовиков с наглухо застегнутыми тентами.

Через 40 минут по всем государственным каналам была прервана трансляция вечерних развлекательных программ и сосредоточенный диктор объявил, что сейчас со срочным заявлением выступит президент РФ Дмитрий Анатольевич Медведев.

Исполняющим обязанности председателя правительства до утверждения его кандидатуры Государственной Думой Федерального собрания я назначаю министра обороны Ивана Ивановича Сапогова, которому поручено сформировать новый состав кабинета министров.

От должности с ноля часов 21 августа сего года освобождаются генеральный прокурор и директор ФСБ. Исполняющим обязанности генерального прокурора до момента назначения по представлению президента Советом Федерации назначается заместитель Генерального прокурора Российской Федерации, Главный военный прокурор Портупеев. Директором ФСБ назначается генерал-лейтенант Рамзаев.

Должность начальника ГРУ за Рамзаевым сохраняется. В соответствии с Конституцией России полномочия президента с момента моей отставки передаются председателю правительства, то есть исполняющим обязанности президента до момента всенародных выборов главы государства становится Иван Иванович Сапогов.

Страна в настоящий момент тяжело переживает последствия экономического кризиса, длящегося уже четвертый год. К сожалению, мировые катаклизмы тяжело отразились не только на экономике России, они затронули практически все сферы нашей жизни — органы государственного управления оказались не в состоянии эффективно функционировать в экстремальном режиме.

Система социального обеспечения не справляется с возложенными на нее задачами. Страну захлестнул буквально девятый вал преступности.

Продолжительность жизни неуклонно сокращается. Демографические потери с каждым годом нарастают, приобретая все более пугающий масштаб. Ситуация усугубляется усиливающейся коррупцией, которая, и это надо честно признать, почти полностью поглотила государственные учреждения, органы региональной и муниципальной власти, милицию, судебную систему.

Все это поставило страну на грань катастрофы. В сложившихся обстоятельствах я не вижу другого пути решения стоящих проблем, кроме решительного обновления руководства страны. При этом я, осознавая долю и своей личной ответственности, добровольно слагаю с себя полномочия президента России. Я надеюсь, что новое руководство предпримет решительные меры для стабилизации политической ситуации, оздоровления и укрепления государственной власти и преодоления негативных последствий экономического кризиса.

Простите, что не смог оправдать тех надежд, что вы на меня возлагали. Для меня интересы Отечества всегда были выше личных политических амбиций, и потому прошу не искать в моей добровольной отставке скрытую подоплеку.

Я принял это решение руководствуясь исключительно интересами страны, всего общества. Я желаю новому руководству страны в кратчайшие сроки добиться стабилизации внутреннего положения и призываю всех граждан России всячески содействовать ему.

Когда Медведев закончил читать текст, часы в студии показывали Еще 43 минуты он официально будет считаться главой страны. Молодой офицер вежливо попросил Дмитрия Анатольевича проследовать за ним.

В одном из кабинетов его ждал взволнованный Сапогов, готовящийся выступить с обращением к нации. Иван Иванович был краток, сообщив, что Медведев вместе с семьей некоторое время должен провести в санатории министерства обороны. В противном случае мы не можем гарантировать Вашу безопасность.

В понедельник, в 9 часов утра по московскому времени состоялось экстренное заседание Государственной думы, на котором депутаты многие были доставлены в Москву военными бортами единогласно утвердили главой правительства Ивана Ивановича Сапогова и состав правительства ключевые посты в нем, разумеется, достались военным. Первым вице-премьером и министром иностранных дел стал Евгений Примаков. Довольно экзотическим поначалу показалось назначение на пост министра экономического развития известного публициста Андрея Паршева, но быстро вспомнили, что он совсем недавно носил погоны полковника с зелеными просветами.

Присутствие в составе членов кабинета престарелого Михаила Калашникова удивления не вызвало, но это назначение воспринималось как чисто символическое. Кворум Совета Федерации собрать не удалось, поскольку значительная часть сенаторов находилась за границей. Поэтому главный военный прокурор остался лишь и. К понедельнику было возбуждено уже около 12 тысяч уголовных дел в отношении видных чиновников и политических деятелей медвепутской эпохи.

Громкие аресты следовали один за другим. Руководство МВД почти в полном составе оказалось за решеткой. Перепуганные насмерть судьи пачками штамповали решения о принятии в отношении подследственных VIP-персон решения о мере пресечения в виде содержания под стражей.

Председатель Верховного суда пропал. Пресс-служба ведомства лишь коротко сообщила, что он находится на больничном, но в кулуарах поговаривали, будто Лебедев сбежал за границу по фальшивому паспорту в ночь с субботы на воскресенье. Впрочем, его никто и не пытался искать.

Аэропорты работали, однако купить билеты на зарубежные рейсы было практически невозможно. Впрочем после воскресенья, когда сотни человек были арестованы прямо у трапов самолета, поток слуг народа, желающих покинуть пределы отечества, резко иссяк. Когда Сапогов объявил о том, что на всей территории страны вводится чрезвычайное положение сроком на три месяца, депутаты, затравленно озираясь, аплодировали. Никто не понимал, что такое чрезвычайное положение и чем оно отличается, скажем, от военного, но возражений не последовало.

Когда Сапогов заговорил о введении государственного надзора на предприятиях, имеющих стратегическое значение, вне зависимости от формы собственности, мало кто не понял, что это первый шаг к национализации. Но депутаты и эту новость встретили дружными аплодисментами. Когда же генерал объявил о намерении заморозить тарифы на коммунальные услуги для населения сроком на год и запрете государственным медицинским учреждениям оказывать платные услуги, народные избранники устроили оратору настоящую овацию, причем всякий боялся прекратить хлопать в ладоши раньше своих коллег.

В массе своей губернаторы вслед за президентом добровольно слагали с себя полномочия. Многие делали это прямо в кабинете у следователя. Новыми главами регионов становились в подавляющем большинстве случаев военные иногда военные пенсионеры , правда все они, видимо получив на сей счет строгие указания, появлялись на людях исключительно в штатском. Но кого это могло обмануть? Все отлично понимали, что теперь главный очаг власти в стране теперь находится не на Рублевке, не на Охотном ряду, не в Белом доме, не на Старой площади и даже не в Кремле, а в метрах от него в Колымажном переулке.

Никто не вводил в Москву танки, не закрывал газеты и не устанавливал цензуры на ТВ в предшествующие годы журналисты в совершенстве освоили искусство самоцензуры. Но то, что военный переворот произошел — это поняли абсолютно все. Нет, это сценарий фантастического фильма. Скорее власть в Кремле захватят марсиане, прибывшие на летающей тарелке, нежели об этом только подумают лампасоносные боровы. Заговор вызревал в военной верхушке РККА в е годы так называемый заговор маршалов.

Поэтому говорить о типологии военных переворотов мы можем, лишь опираясь на богатый зарубежный опыт. В этом деле законодателем мод является Латинская Америка, давшая около сотни только успешных мятежей. Сформулируем условия, необходимые для удачного осуществления военного путча:. Это непременное условие военного переворота. В состоянии политической стабильности он практически не имеет шансов на успех. Недовольство офицерского корпуса в более широком смысле профессиональной части армии сложившейся социально-экономической ситуацией в стране.

Наличие кастового сознания корпоративный дух и существование крепких традиций у представителей военной элиты, а так же спаянность армии дисциплиной и авторитетом командного состава. Большое тяготение населения к крепкому порядку, стабильности, страх перед анархией, преступностью. Наличие у армии большого авторитета в массах, личная популярность в народе известных генералов. Последнее обстоятельство в строгом смысле не является определяющим условием и не исключает вероятность попытки военного переворота для этого достаточно совокупности первых четырех факторов , но на его исход оказывает большое влияние.

Но уже к маю обыватель настолько нахлебался свободы и демократии, что среди населения крупных городов обозначилась явная тяга к сильной власти, способной обуздать разгул преступности и решить экономические проблемы.

Посему у харизматичного генерала Лавра Корнилова, двинувшего в конце августа войска на Петроград, были некоторые шансы на успех, если бы армия в целом не находилась к тому времени в недееспособном состоянии, а возглавители путча были более решительными и твердыми, чем мажорные гимназистки. Рассмотрим те события более подробно. Недовольство офицерского корпуса, озлобленность на разваливающих тыл и разлагающих солдатскую массу политиканов была немалой.

По инициативе генерала Алексеева стали возникать первые офицерские союзы, которые предполагались, как противовес солдатским советам и оппозиция временному правительству. Позиция политического руководства страны с полным основанием рассматривалась многими офицерами как предательская по отношению к армии. Но качественные характеристики офицерского корпуса явно не позволяли рассчитывать на успешный захват и, тем более, удержание власти. Не отмеченное особым чувством касты сознание кадрового офицерства отнюдь не дворянского уже к началу века буквально растворилось в крестьянско-разночинном по сути своей скороспелом офицерстве военного времени, представители которого надевали прапорщицкие погоны после ускоренных курсов.

О дисциплине же в войсках и преданности солдат своим командирам вообще без кавычек говорить невозможно. Не было в России и традиций военных переворотов, попросту говоря, никто не представлял, как и что надо делать. Далеко не всякий русский офицер был готов расстрелять из пушек завод, рабочие которого осмелились учинить забастовку во время войны, а без такой решимости безжалостно пролить кровь соотечественников военный переворот превращается в фарс.

Мог ли увенчаться успехом начавшийся марш 3-го конного корпуса генерала Крымова на Петроград? Гипотетически мог, ибо на войне нет ситуаций, исход которых однозначно предопределен, иногда решающим фактором становится слепой случай. Но даже если бы военные смогли взять под контроль столицу, то это никоим образом не гарантировало успех путча.

Армия, терпящая поражения на фронте, то есть не справляющаяся со своими прямыми обязанностями, в глазах населения не обладает тем авторитетом, который позволял бы взять на себя еще и политическую ответственность за судьбу страны.

Возможность успешного взятия Петрограда корпусом Крымова я определил, как сугубо умозрительную, ибо сам генерал вел себя не как ключевой участник военного заговора, а как нашкодивший гимназист. Да, с таким контингентом только путчи и совершать!

Нельзя не признать, что образ Корнилова почти идеально соответствует тому, что внешне должен представлять собой генерал-диктатор. Он сделал, пожалуй, самую блестящую карьеру в императорской армии во время Первой мировой войны, совершив столь же оглушительное падение. Лавр Георгиевич попал в плен, но сумел бежать, что сделало его национальным героем.

За этот успех Корнилов был назначен командующим Юго-Западным фронтом, где провел решительные меры по восстановлению дисциплины в войсках. После назначения 18 июля на пост Верховного Главнокомандующего выдвинул программу укрепления порядка и дисциплины на фронте и в тылу, предусматривавшую ограничение власти солдатских комитетов и комиссаров, введение смертной казни в тылу за срыв работы по снабжению фронта, милитаризацию железных дорог, энергетики, военной промышленности и т.

Через посредничество Львова и Савинкова. Ну не было у русских офицеров ни малейшего опыта военных переворотов, даже локальных мятежей они не устраивали, кажется со времен стрелецкого бунта. Александр Федорович не стал разубеждать генерала, а притворился сторонником военной диктатуры. Тот не подчинился, вследствие чего был объявлен мятежником. Вот главная причина провала путча — он не был четко спланирован, а являлся импровизацией, успешно осуществить которую не позволили действия главы Временного правительства, который вроде бы участвовал в заговоре против себя?

Начинать мятеж после предательства одного из главных действующих лиц — вернейший путь к поражению. Впрочем, других вариантов у Корнилова уже не было. Генерал был политически совершенно беспомощен, находясь под влиянием либералов-авантюристов вроде Завойко личный ординарец Корнилова, человек с темным прошлым , Аладьина лидер трудовиков, являвшийся, вероятно, агентом английской разведки , Филоненко и прочих, подстрекавших его к активным действиям, надеясь извлечь из этого выгоду для себя.

Савинков и Филоненко оказались предателями, последний даже участвовал в аресте Корнилова. Плохую шутку сыграла с Лавром Георгиевичем и его широкая популярность в народе. Когда он прибыл в августе в Москву для участия в государственном совещании, восторженная толпа вынесла его с вокзала на руках.

Газеты всячески прославляли его, превознося как спасителя отечества. Это создало у Корнилова иллюзию, что народ готов признать его в качестве диктатора.

Причем солдатской массе однозначно ближе было мнение народа, нежели цели генералов, решивших заняться политикой.

Мятеж был достаточно легко подавлен, Крымов застрелился, Корнилов оказался в тюрьме. Наибольшую выгоду из этой заварухи извлекли, пожалуй, большевики, чье влияние в эти дни резко возросло, как и привлекательность лозунгов о передачи власти Советам во избежание подобных армейскому путчу эксцессов.

Что касается Керенского, то корниловский мятеж стал началом его конца. Поэтому и не стала армия защищать в октябре Временное правительство. Спрашивается, зачем Александр Федорович начал заигрывать с военными, всячески одобряя их намерения к решительным действиям? Керенский стал заложником ситуации, при которой самой влиятельной политической силой в столице стали солдаты петроградского гарнизона. Солдатская масса, подпавшая под влияние большевистской агитации, стала настоящей бомбой, грозившей взорваться в любой момент.

Но был ли Корнилов лидером мятежников? Нет, скорее всего, настоящим организатором путча был генерал Алексеев, а простоватый Корнилов являлся удобной ширмой и отвлекающим фактором. Ведь 28 августа кадеты Временного правительства предложили Алексееву пост главы правительства и, получив согласие последнего, попытались голосованием сместить Керенского со своего поста.

В самом Петрограде военные так же готовились к выступлению. Если бы Керенского удалось сместить и правительство возглавил Алексеев, то не мог же Корнилов его свергнуть? Тому осталось бы лишь признать старшинство Михаила Васильевича. Глава Временного правительства вынужден был искать опоры в большевиках, которые совсем недавно, после июльского кризиса, [14] подверглись травле, как германские агенты.

Можно констатировать, что обе стороны — Временное правительство и военные проиграли, пытаясь использовать друг друга в ходе замысловатой авантюры, и лишь большевики не только вернулись в публичную политику, но и резко упрочили свои позиции. Если после июльских событий подчинявшиеся Советам формирования Красной гвардии были распущены, то в ходе корниловского выступления они вновь воссозданы с благословения верховной власти, и в дальнейшем использовались большевиками для свержения Временного правительства.

И вдруг сложилась невероятно удачная комбинация: Но пока это стало известно, некоторые полки уже поспешно привели к присяге новому царю Константину. А потом поступил приказ — перепрясягать Николаю. Этим и воспользовались декабристы, выведя на Сенатскую площадь солдат спасать законного царя Константина от узурпатора Николашки. Откуда солдаты могли знать, что женой великого князя Константина была полячка Иоанна Лович?

Таким образом, декабристы заставили солдат пойти на бунт, убедив их в том, что они выполняют святую присягу, данную царю-батюшке перед лицом господа бога. Мотивы декабристов мы здесь опускаем, нам важно рассмотреть техническую, а не идейную или меркантильную сторону их предприятия.

Они отлично понимали, что увлечь народ лекциями о довольно сомнительных преимуществах республиканского строя нельзя, и ставку следует делать только на верность народа царю.

Константин отрекся от престола, и задний ход делу было дать невозможно. Народ оказывался перед фактом полного пресечения династии. На этом основании заговорщики предполагали учредить республику и далее действовать по обстоятельствам. Хорош ли был этот план? Да, он был вполне разумен. То, что замысел не был осуществлен из-за предательства и бестолковости мятежников, не умаляет его достоинств.

Однако план — это теория, а практика — это то, что произошло в реальности. В общем, восстание декабристов следует считать попыткой военного переворота лишь по формальному признаку, поскольку в нем участвовали мужики с лампасами, эполетами и саблями на боку. Имеются ли в РФ потенциальные путчисты? Военный переворот гипотетически могут учинить генералы, но наши генералы — конченая мразь.

Меня чуть не тошнит, когда я вижу заплывшую жиром рожу, сетующую на то, что Госдума недостаточно внимания уделяет обороноспособности страны. Пообещай им сытную кормежку и шлюх по субботам в лагерях для военнопленных, так они сразу и сдадутся. Зачем генералам выдавать военную тайну, что их армия небоеспособна? Ведь высшие офицеры имеют возможность лично высказать все претензии верховному главнокомандующему и потребовать от него принять меры к прекращению предательского бардака. Можно это сделать жестко — стукнуть кулаком по столу и поставить ультиматум: Можно пойти по более мягкому пути — массово подать в отставку в знак протеста против оборонной политики правящего режима.

Скольких вы знаете генералов, которые смогли решиться на это? Громов и Воробьев являют собой исключение из правил. Мол, мы заранее предупреждали, били тревогу. Теперь не мы виноваты, а Госдума, которая недостаточно внимания уделяла армии, и население в целом, избравшее плохих депутатов. На этом основании можно абсолютно точно сказать, что у всех эрэфовских генералов отсутствует и честь и совесть.

Алчность, тупость и трусость присутствует в избытке, но с такими морально-профессиональными качествами военный переворот, совершить абсолютно невозможно. Правящий режим прекрасно это понимает, и потому культивирует в генералитете именно алчность, позволяя воровать в фантастических масштабах, тупость это без комментариев и бюрократизм, развращая полнейшей безответственностью.

В офицерской среде по крайней мере, раньше культивировалось такое понятие как честь. Офицер без чести, то есть, не имеющий достойных уважения и гордости моральных качеств, был немыслим, ибо к войне он не пригоден. Трусливому, подлому и продажному офицеру просто не будут верить и безоговорочно подчиняться солдаты. Именно поэтому в офицерской среде культ чести принимал гипертрофированное выражение.

Упомянутый выше великий князь Константин, наместник Польши и главнокомандующий польской армией, не смотря на свое высокое происхождение и участие в нескольких военных кампаниях, в русской армии военной карьеры не сделал, дослужившись лишь до унтер-офицерского чина. И вдруг стал главнокомандующим. Но военачальником он оказался дерьмовым, не смотря на свою любовь к казарме и страсть к парадам.

В войсках его очень не любили, и многие офицеры даже стрелялись после того как он выказывал словесную грубость по отношению к ним. Сегодня большинству это покажется каким-то смешным идиотизмом. Мне во время службы в военном училище приходилось видеть, как полковник бьет майора перед строем курсантов будущих офицеров , а уж обматерить младшего по званию в присутствии подчиненных считается в нынешней с позволения сказать армии совершенно обычным явлением.

А вот тогда офицеры сводили счеты с жизнью из-за проявления неуважения к себе. Дело в том, что оскорбить офицера — значит лишить его чести. Унизить офицера в присутствии подчиненных — это вообще последнее дело. Офицера без чести не бывает, ибо только моральное преимущество дает ему право распоряжаться жизнью солдата в бою, а вовсе не то обстоятельство, что у него папенька породистый богач. Позор можно смыть только поединком с обидчиком. Но вызвать на дуэль члена императорской фамилии было нельзя, следовательно, вернуть себе уважение униженный им офицер мог лишь застрелившись.

Честь настоящие офицеры ставили выше жизни, выше богатства, и уж точно выше классовых интересов. Я довольно скептически отношусь к боевым возможностям польской армии после времен Стефана Батория. Можно говорить, что офицерская честь почиталась в некоторых обстоятельствах выше верности присяге, то есть давала моральное основание поставить себя над законом.

Но если у офицера нет чести, а нынешний офицерский корпус лишен даже рудиментарных представлений о ней, то какие у него могут быть мотивы для участия в перевороте — возможность сделать карьеру, желание хапнуть бабок, стремление получить власть? Допустим, но кто пойдет в бой за командиром ради того, чтобы он поимел какие-то выгоды для себя лично? Бесчестные генералы не способны на военный переворот в принципе, ибо деньги, чины, медальки, дачи и прочие цацки они могут получить, элегантно подлизав у начальства.

Военный заговор может вызреть и в среде молодого офицерства, тем паче, что у тех имеется неплохой стимул — в случае успеха предприятия им обеспечена быстрая карьера. Правда, в случае неуспеха. Солдат-бунтовщиков жестоко секли розгами и раскидывали по дальним гарнизонам, зато офицеров-заговорщиков во все времена, не смотря на классовую солидарность, вешали.

Но в любом случае офицеры лишь тогда могут решится на путч, когда в них сильно чувство кастовой спаянности и морального превосходства.

Наконец, в истории известен даже военный переворот, осуществленный младшими командирами, который так и вошел в историю под названием заговора сержантов. Истинный офицер всегда свысока относится к богатству, но торговать на рынке вещами из дома, чтобы прокормить семью, он не пойдет. И сторожем в казино по ночам подрабатывать не будет. И солдат своих сдавать в аренду на стройку не станет. Это мудак, а не офицер, и исходя из реалий жизни, описывать которые, думаю, нет нужды, можно сделать однозначный вывод — офицерский корпус РФ состоит в массе своей из мудачья.

Мудаки же, как нетрудно догадаться, на военный переворот не способны. Кто-то может мне возразить, что не все должностные лица, числящиеся по военному ведомству, ссучились, что есть среди них так называемые настоящие офицеры.

Может быть, стоит напомнить, какую должность занимает сегодня боевой генерал Громов? Его бывшие братья по оружию — генералы Аушев, Дудаев и Руцкой тоже с легкостью забыли о присяге, как только впереди замаячила возможность пролезть к кормушке. Зато двое последних яростно бились, не жалея чужих жизней, как только их попытались от власти отлучить. Армейская элита, мать их! Что бывает, когда военные устраивают переворот, неправильно оценив ситуацию, свои силы и влияние?

Но когда Техеро попытался объявить о введении в стране военного положения, депутаты его освистали. Ни одна воинская часть не поддержала переворот. Через 18 часов, не выдержав потока оскорблений депутатов, фалангисты сдались. Но у Антонио Техеро все же были какие-то представления о чести, были идеалы.

А какие идеалы у представителей нынешнего офицерского корпуса РФ? Дальше денег, барахла, ебли, карьеры и бухла сфера их интересов чаще всего не распространяется.

Все четыре непременных условия, необходимых для этого, были соблюдены. Несмотря на популистские шаги, как то национализация американских компаний и медных рудников, социалисты не сумели получить большинства на парламентских выборах тремя годами позже.

Таким образом, путь на социализацию Чили и тотальное огосударствление промышленности не пользовался поддержкой в стране, а резкое ухудшение отношений с США усугубило экономический кризис, спровоцировало инфляцию, что еще более подорвало доверие населения к власти. Вооруженные силы были спаяны дисциплиной, кастовой солидарностью и не подвергались политическим влияниям извне.

Что касается генерала Аугусто Пиночета Угарту, то он пользовался в вооруженных силах непререкаемым авторитетом. Обидится еще… Испанская гордость взыграет. Лучше с ним вообще про Картахену не разговаривать. Рассеянно перебирая страницы рукописи, Бесс неожиданно заметила на обороте одной из них запись быстрым почерком, сделанную рукой отца: Насколько она знала, кокосами отец не торговал.

Равно как и другими фруктами. Впрочем, он всегда отличался живостью ума и вряд ли упустил бы выгодную сделку с французским торговцем, коли таковая подвернулась. Интересно, сколько во Франции стоит кокос? Ведь там они, кажется, не растут? Бесс недовольно тряхнула головой и посмотрела на солнце.

Бесс сунула рукопись в холщовый мешок и огляделась по сторонам. Диего все еще не вернулся со своей экскурсии. И где его черти носят, этого дурака? Бросив взгляд на шлюпки, деловито снующие взад и вперед между кораблями и пирсом, Диего решительно направился в сторону горы.

Она казалась совсем близкой, и он рассчитывал обернуться быстро. Отличная дорога, удобная как для пешехода, так и для лошади, извивалась между садами, защищенными от ветра высокими стенками из шершавых кусков вулканической лавы. Темная листва апельсиновых деревьев была гладкой и блестящей. Вскоре, однако, сады кончились, а вместе с ними кончилась и ровная дорога. Дальше виднелась только тропинка, извилистая, иногда нырявшая отвесно на пять-шесть футов вниз, затем вновь карабкавшаяся вверх.

В понижениях под сапогами чавкало, проступала вода. Диего осторожно пробирался вперед, стараясь наступать на кочки крупных осок или круглых блестящих ситников — впрочем, он и понятия не имел, как их зовут. Идти было трудно, а гора, словно издеваясь, не желала приближаться. Потом, наконец, начался пологий подъем. Почва стала более сухой. Здесь было царство миртов, вересков и можжевельников.

И без того невысокие, по мере подъема они становились еще более приземистыми. Диего разминал в пальцах тонкие побеги, жадно вдыхая пряный и смолистый аромат. Затем внезапно, посмотрев вниз, он увидел прямо под собой облака!

Гора плыла, рассекая сверкающие рыхлые груды, освещенные ярким солнцем. Вдали, как остров в жемчужно-белом море, плыл пик Агуа-дель-Поа. На миг ему показалось, что он падает в пропасть. Внизу не было ничего — ни зеленых апельсиновых садов, ни синего океана. Ему казалось, что он летит, стоя на крохотном клочке суши, как на сказочном ковре-самолете. Солнце, столь яркое здесь, заметно клонилось к западу. Диего со вздохом посмотрел на вершину. До конца подъема оставалась по меньшей мере треть пути; а ведь еще следовало учесть время, необходимое на спуск и пересечение низины.

Но повернуть, не дойдя до цели! Поколебавшись, Диего почти бегом бросился вверх. Вскоре усталость заставила его перейти на быстрый шаг.

Ближе к вершине было суше и холоднее, и отчетливее стали видны далекие вершины вулканов Агуа-дель-Поа и Пику. Но здесь не было того потрясающего ощущения близости к облакам, как ниже. Диего поднялся еще на тридцать футов — и застыл, потрясенный. Да, за этим стоило идти. Теперь стал полностью виден гигантский, не менее трех миль в поперечнике, кратер. Заглянув вниз, Диего увидел внутри старого кратера несколько более мелких; некоторые из них, почти идеальные по форме, были заполнены ярко блестевшей водой, другие заросли густыми деревцами.

На краю одного из озер прилепилась хижина. По внутренней, почти отвесной, стороне кратера к ней сбегала извилистая тропинка. Дно кратера было укрыто туманом. Некоторое время Диего просто стоял и смотрел. В голове его крутились какие-то несвязные мысли про рай в бывшем аду. Вдруг ему захотелось оставить здесь знак, что-то, что оставалось бы на краю старого спящего вулкана, и помнило о нем.

Порывшись в кармане, он вытащил последовательно круглый камешек, латунный гвоздик с красивой шляпкой и странную темную с прозеленью медную монету с волнистым краем и отверстием посередине.

Взвесив на руке все эти драгоценности, он осторожно положил на камень гвоздик. Взамен он подобрал маленький осколок лавы. Теперь можно было начинать спуск. Оказавшись ниже облаков, Диего бросил поспешный взгляд на море. Две-три шлюпки еще курсировали между галеонами и берегом, а одна из них оставалась у пирса. Диего хорошо видел палубы галеонов, шлюпки, он видел даже мерно взлетающие весла. Все это казалось удивительно близким. Определенно, время у него еще есть. Однако впереди был самый неприятный кусок пути.

Здесь же, на этом сухом склоне, можно было чуть-чуть передохнуть перед тяжелым участком. Диего выбрал местечко поудобнее, лег и закрыл лицо шляпой. Погрузка закончилась, все пассажиры тоже были уже на борту. Все, кроме щенка Сааведра и этой девчонки, дочери губернатора Ямайки.

Сейчас девчонка стояла прямо перед ним, загораживая дорогу, и вид у нее был беспомощный и застенчивый. Он остался на берегу, сеньор, и я ужасно волнуюсь за него!

Погода меняется, сеньорита, и задерживаться мы не можем. Как только я нанесу визит коменданту, мы отплывем, и я не поверну назад, даже если он появится на пирсе через пять минут после этого.

В то, что Диего сломал ногу или шею как этот идиот, несомненно, заслуживал , она не верила; скорее, застрял где-нибудь на лоне природы. Ведь проклятый дон выполнит свое обещание хотя бы для того, чтобы сдержать слово!

Гребцы, радуясь минутке отдыха, смешались с пестрой толпой местных жителей, на смеси португальского с испанским предлагавших матросам фрукты, рыбу и початки индейской кукурузы. Последняя шлюпка одиноко качалась на волнах. Диего проснулся от того, что почувствовал странное жжение в плече. Он потер плечо — жжение усилилось. Затем оно возникло в запястье. Вскинув руку к глазам, Диего обнаружил крохотного ярко-рыжего муравья, отчаянно вцепившегося в его кожу.

Диего судорожно стряхнул тварь — жжение возникло где-то в сапоге. Диего дернулся к сапогу и попутно бросил взгляд на море.

То, что он увидел, заставило его забыть и о муравьях, и о вулканах. Только одна шлюпка оставалась у пирса. Диего вскочил и сломя голову кинулся вниз. Он бежал, не разбирая дороги и поминутно рискуя растянуть связки. На других галеонах тоже ставили паруса. Потом показались лавовые стенки, окружавшие сады и поля.

Диего понял, что он, каким-то образом, оставил левее проклятую низину. Так, конечно, было чуть длиннее, но зато много удобнее для бега. Он с проклятием стряхнул очередного муравья. Теперь стены загораживали обзор, и юноша припустил еще быстрее, стараясь не сбиться с ритма. Он чувствовал, что долго не выдержит. Топоча как испуганный конь, Диего вылетел на пирс — и остановился.

Прямо перед ним, подобный аллегорической статуе Безмолвной Ярости, стоял дон Эстебан; шестеро матросов бестолково слонялись по пирсу, озираясь и полностью игнорируя появление Диего. Один из гребцов заглянул под пирс и с радостным воплем спрыгнул туда. Стоя по грудь в воде, он начал вытягивать из-за свай весла. Против воли к его ярости примешивалась некоторая толика восхищения. Чертова девка была вполне достойна этого висельника, ее треклятого папеньки.

Караван неспешно тащился вперед, и покинутые острова постепенно утрачивали реальность, становясь воспоминанием, мороком, сном. Впрочем, до берега было уже не очень далеко. Вода перестала быть пронзительно-голубой и отчетливо отливала зеленым, в небе появились птицы.

Ночью какой-то незадачливый пассажир, которого не вовремя подступившая нужда погнала на нос корабля, скатился вниз, крестясь и причитая: Дьявол поджег море, и всем нам погибнуть в огне! В рассказах дяди Нэда она дольше всего не верила в то, что море может светиться ночами. И больше всего хотела в это поверить, не говоря уже о том, чтобы увидать. Она быстро собралась, показала язык спящему в узком гамаке Диего и поднялась на палубу. На черной бархатной поверхности моря проступали огромные — больше корабля — бледные пятна.

Когда они оказывались недалеко, было видно, что создает их слабый свет, поднимающийся из глубины. Но куда ярче море светилось там, где что-нибудь беспокоило воду. Струи холодного жидкого огня вскипали вокруг форштевня галеона и зеленым светящимся золотом текли вдоль его бортов. Пара дельфинов, сопровождавших корабль, плыла, облитая сиянием, и за ними далеко тянулся бледный огненный след.

Вбок метнулась стайка летучих рыб, вспугнутых судном, упала в воду, и вода вспыхнула — как будто кто-то бросил крупинки пороха на тлеющую золу. Стоя в тени мачты, дон Эстебан смотрел на темный силуэт Бесс, проступающий на фоне призрачного света моря. Он невольно представил себе, как ярко вспыхнет вода, если нечто тяжелое упадет в нее через борт и как темное пятно еще будет видно какое-то время в светящейся кильватерной струе там, за кормой.

Никто не заинтересуется исчезновением одной из пассажирок… по крайней мере, настолько, чтобы задавать ненужные вопросы. Правда, этот парень — де Сааведра, который все время держится рядом… Но юнец неопасен. Тем более, что берег близко и вряд ли представится еще хоть один подходящий случай поторопить Судьбу.

Дон Эстебан сделал шаг вперед — и снова отступил в тень. На палубу высыпали пассажиры — человек тридцать, всклокоченные после сна и бурно обсуждающие новость о подожженном море. Здесь явно стало слишком людно. Судьба в очередной раз указала ему, что, надумав ей помогать, он взялся не за свое дело. А значит, следовало оставить личные дела и заняться своими обязанностями. Нехорошо, когда ночью на палубе толпятся пассажиры… еще за борт кто упадет. Дон Эстебан вышел из-за мачты. Снилось ему что-то на редкость приятное: Впервые он попал сюда еще мальчишкой, вместе с отцом.

Пожалуй, это было его первое отчетливое воспоминание. Но и теперь, как и тогда, Севилья вызывала у него ощущение непрекращающегося праздника. Настроение дона Эстебана не было испорчено даже видом пяти огромных военных галеонов под французским флагом, по-хозяйски расположившихся в порту — еще несколько лет назад подобная картина была бы невероятной.

Французов он недолюбливал всегда, а с некоторых пор абсолютно не выносил — именно они, новоявленные союзнички, были в боевом охранении в тот злосчастный день, когда раненый дон Эстебан, чудом покинув свой горящий галеон, выполз на прибрежный песок бухты Виго. Французы, что характерно, прорвались тогда сквозь флот англичан и благополучно ушли. И их адмирал был потом даже обласкан Людовиком — по слухам, за то, что успел кое-что прихватить с обреченных на гибель галеонов… Но сегодня дон Эстебан не хотел думать о французах.

Капитан наконец стряхнул с себя пьяное оцепенение и занялся своим кораблем, милостиво предоставив дону Эстебану два часа отдыха на берегу. И дон Эстебан, с наслаждением бросив опостылевшие корабельные дела, ушел в город.

Узкие припортовые улицы кипели, бурлили и переливались яркими красками. Дон Эстебан любил эти великолепные площади и фонтаны, белоснежные галереи роскошных дворцов, а при взгляде на мощную и легкую громаду кафедрального собора с возвышающейся над ним Хиральдой у него каждый раз перехватывало дыхание. Кажется, даже зелень кипарисов, лавров и цитрусов была здесь особенно глубокой и насыщенной. И сейчас, как и много лет назад, много повидавший и много испытавший дон Эстебан испытывал мальчишеское изумление перед этим прекрасным городом.

Даже общий деловой упадок чувствовался здесь не столь сильно, как в других городах Испании. Сюда привозили зерно и пряности, шоколад, индиго, прозрачный фарфор, душистый сандал, кампешевое и эбеновое дерево, тончайший китайский шелк и полосатый индийский хлопок, фламандские кружева, золотые и серебряные слитки, попугаев и обезьянок, крокодиловую кожу и слоновую кость, жемчуг и драгоценные камни, краски и благовония.

Не было во всей Испании — а, значит, и во всем мире — порта более прекрасного, чем Севилья, ибо только Севилье было даровано право торговли с колониями. К тому же в этом городе жила одна очаровательная вдовушка. Разумеется, дон Эстебан был далек от мысли, что прекрасная донья Фелисия пребывала одинокой и беззащитной во время его более чем полугодового отсутствия.

Дон Эстебан слегка улыбнулся и коснулся рукой эфеса шпаги. Возможная стычка с соперником лишь придавала этим отношениям известную остроту; к тому же, право, после утомительного плавания подобная разрядка была просто необходимой. Впрочем, сейчас у дона Эстебана не было времени для сцен ревности, да и вообще для вдовы. Он хотел посмотреть, не даст ли все-таки ему Судьба в последнюю минуту знак, что готова отвернуться наконец от некоей дерзкой девчонки, дочери своего отца.

Прогуливаясь по набережной, дон Эстебан следил, как покидают корабли пассажиры, пока не углядел среди других Бесс — и с ней щенка де Сааведра. Он видел, как щенок помог девушке выбраться из шлюпки, бодро перекинул через плечо ее узелки, подхватил свой саквояж — и они двинулись прочь, часто застывая на месте с раскрытыми ртами и глазами, как и положено провинциалам.

А ведь они шли всего лишь по Речному кварталу, далекому от богатых дворцов, принадлежащих древнейшим и знатнейшим фамилиям Испании. Не упуская их из виду, дон Эстебан неторопливо продвигался следом. Проследив парочку до одной из многочисленных портовых гостиниц чертов защитничек ни на шаг не отставал от девчонки , он повернул назад.

Два часа истекали, и следовало спешить. Дон Эстебан, хоть и идя торопливо, успевал глядеть по сторонам с жадностью давно не отдыхавшего человека. Речной квартал жил своей обычной, бурной и многообразной, жизнью. В воздухе смешивались запахи кузничного дыма, свежевыпеченного теста и жареной рыбы.

Спешила куда-то служанка в холщовом переднике, с засученными рукавами, обнажавшими красные от стирки руки. Дама, явно претендующая на знатность, с закрытым лицом, в зимних башмаках на напоминающей котурны подметке, спасающей от уличной грязи, следовала в сопровождении дуэньи.

Степенно прошествовали два монаха. На продуваемой бодрящим ветерком набережной небольшая группа зевак наблюдала развязку шумного скандала. Альгвасил, в ярко-желтой куртке, алых чулках и алом же берете с небольшим белым пером, держал за шиворот какого-то бедолагу, время от времени награждая его тычками — не по необходимости, а так, для порядка — и внимал темпераментным объяснениям другого, весьма ярко одетого, господина. Суть объяснений сводилась к тому, что ярко одетый, будучи помещиком и землевладельцем, не потерпит оскорблений действием от какого-то безродного и настаивает на своем освященном веками праве взыскать с последнего штраф в пятьсот суэльдо [13].

У дона Алехандро самая горячая пора. А хорошо, наверное, заработать за день тысчонку суэльдо! Хлопотный это заработок — весь день огребать по морде! Ты же служишь в почтенном доме! Вот стоит прилично одетый господин — что он о тебе подумает!

В следующие минуты дону Эстебану со всеми деталями поведали о том, что вышеозначенный дон Алехандро — действительно землевладелец, да вот беда, все его земельные владения — пара виноградников, да и те заложены и перезаложены; а средством пропитания служат ему регулярно взимаемые за его оскорбление штрафы, которыми, кстати, приходится делиться и с судьей, и с альгвасилами; мастер он нарываться на скандалы, наш дон Алехандро, ну, конечно, все местные прекрасно его знают и давно уже с ним не связываются, да ведь тут, благодарение Господу, порт, приезжих всегда хватает, а уж как придет караван….

Тут дон Эстебан вынужден был прервать многословие почтенной матроны и устремиться вслед уходящему вместе с альгвасилом и арестованным им беднягой дону Алехандро. Судьба, несомненно, указывала ему путь. Будучи изумлен тем удивительным способом, коим вы зарабатываете себе на жизнь, я позволил себе… Короче, сеньор, хотите добрый совет совершенно бесплатно?

Тут рядом, в гостинице, остановился один…. Если засадите мальчишку на месяц, получите десять полновесных золотых дублонов; а если на два — то еще пять. Несомненно, дон Алехандро знал, о чем говорил. Подробно описав, как выглядит и где остановился интересующий его молодой человек, дон Эстебан поспешил продолжить свой путь в порт. Дорогой он размышлял, правильно ли сделал, впутав в старые счеты постороннего, да еще и испанца.

Впрочем, если он не слепой, юнец уже не вполне посторонний. Дон Эстебан цинично усмехнулся. Да и в конце-то концов, ничего страшного с парнем не произойдет — не убийцу же он нанял. Только полезно поучить взбаламошного юнца немного думать, прежде чем встревать в уличные скандалы.

В жизни ему это ой как еще пригодится… Ну, а уж с девчонкой, оставшейся одной в чужом незнакомом городе, Судьба разберется даже и без его, дона Эстебана, непосредственного участия. Окончательно убедившись в своей правоте, дон Эстебан прибавил шагу. За два часа его отсутствия мучимый жестокой головной болью капитан не устоял перед искусом и приложился к испытанному лекарству, после чего приказал вышвырнуть за борт инспектора Торговой Палаты и заперся у себя в каюте, пообещав выбить мозги всякому, кто посмеет туда войти.

Дон Эстебан вздохнул и впрягся в корабельную рутину. Многолетний морской опыт говорил дону, что в ближайшие несколько дней берега ему не видать. Но, боюсь, у нас плохо с деньгами. Кто бы мог подумать, что самые простые вещи тут стоят так дорого! Кажется, молодой человек на полном серьезе приготовился к продолжению совместного путешествия. Бесс ничего не имела против общества Диего, но тащить его ради своего удобства в Лондон!

И заставить его истратить на этот крюк изрядную долю его и без того тощего кошелька! Следовало отговорить юношу, пока не поздно. Я и так бесконечно благодарна вам за заботу.

Так что я думаю, правильнее будет мне продолжать путь одной. Диего на секунду задумался. Как легко болтать с Бесс о разных пустяках, и как трудно обсуждать такую деликатную тему. Внезапно ее посетило вдохновение. Что скажет мой отец?! Право же, я очень ценю ваше дружеское отношение ко мне и не хотела бы…. Диего впервые пришло в голову, как можно было истолковать его поведение. Он густо покраснел, потом побледнел. Я отношусь к вам как к другу… как к брату, в конце концов. Надеюсь, сестричка, вы не желаете мне подобной участи?

В своих мемуарах отец…. И все-таки это правда. Вся Картахена знает, кто мой отец. Когда он, вместе с другими безбожниками и нечестивцами…. Это было невероятно, но последняя вспышка Диего оказалась гораздо убедительнее любых доказательств. Знаешь, я, честно говоря, рада — одной мне было бы не по себе. И давай не будем больше про Картахену… — Бесс ткнулась носом в рукав Диего. И, пожалуй, ты прав: В результате примерно через час Диего притащил ворох приобретений — плащ из плотного сукна, башмаки на толстой подметке для Бесс, теплые чулки, шерстяное платье, накидку с капюшоном.

Их совместная казна почти не пострадала — Диего удалось выменять все это на два новых камзола дона Иларио. Теперь можно было ехать хоть к белым медведям. Впрочем, через двадцать минут они убедились, что необязательно добираться до Лондона, чтобы замерзнуть. Вместо приятной прогулки, затеянной Бесс, выходило нечто прямо противоположное. Солнце ярко светило, но пронзительный ветер, дувший с реки, моментально уносил все тепло, заставляя их чуть ли не стучать зубами.

Что самое странное, проходящим мимо горожанам явно холодно не было. Еще через пять минут Бесс сдалась и повернула к гостинице. Вскоре впереди показалась знакомая вывеска. Люди не те, воздух не тот.

Действительно не по себе, когда вокруг все по-другому. Даже луна… Ты видела вчера этот вертикальный серп? Ведь он же выглядит совершенно по-идиотски! Луна — она ло-о-одочка, а тут… Да и звезды! Нет, я никогда толком не знал созвездий, но вот не такие они здесь — и на душе тоскливо….

В этот момент рассуждения Диего были прерваны: Физиономия его была невыразительной и какой-то невнятной, словно дублон скверной колониальной чеканки. Но зато костюм… Его кирпично-оранжевый костюм был бы точной копией одного из тех, что изображались на французских модных листах, если бы спереди не было в два раза больше, чем надо, ярких галунов, а заложенные сзади складки не были бы столь пышны, что неуловимо напоминали петушиный хвост.

Пряжки на башмаках сверкали дешевыми стразами. Довершал наряд зеленый берет с пером, покрывающий голову вместо положенной к подобному костюму шляпы с большими загнутыми вверх полями. Незнакомец кивнул, как будто окончательно уверившись в чем-то, и лицо его сразу стало до невозможности наглым. Диего сжал кулаки, однако сдержался. В конце концов, не драки же затевать он сюда приехал.

Его долг — оберегать сестру; остальное может подождать. Бесс почему-то стало неуютно. Она сжала руку Диего, намереваясь увести его поскорее. Может, у тебя еще и шпага есть? Меня оскорбила какая-то шваль! Я же — помещик и землевладелец, и имею право требовать пятьсот суэльдо штра…. Диего, с пунцовым лицом, рванулся вперед, и они покатились по мостовой. Впрочем, продолжалось это недолго. Не более чем через минуту два могучих альгвасила, отпихнув невесть откуда взявшихся зевак, решительно вмешались в события.

Из его носа шла кровь, заливая белый шарф. Глаз его соперника быстро заплывал; один из альгвасилов осторожно пытался пошевелить челюстью.

Бесс, карие глаза которой потемнели от волнения, последовала за уводимым Диего. Через два часа Диего, получившего с немыслимой для испанского правосудия скоростью два месяца ареста за сопротивление властям и необходимость уплатить штраф, втолкнули в ворота городской тюрьмы. Большие камеры на восемьдесят человек были переполнены.

Государство не могло взять на себя заботу о пропитании сотен мошенников, несостоятельных должников, воров и шулеров. Некоторым еду приносили из ближайшей харчевни, других кормили сестры, подружки или жены — у кого они были. За право пронести еду взималась пошлина. Все необходимое можно было купить и в многочисленных лавках, располагавшихся в пределах тюрьмы.

В восемь утра двери камер открывались, и арестанты могли свободно перемещаться по тюрьме — но за эту привилегию тоже надо было платить. Наружные ворота тюрьмы весь день оставались открытыми — через них в обе стороны то и дело проходили посетители.

© учение без мучения. безударные гласные. коррекция дисграфии. 3 класс. рабочие материалы г. м. зегеба 2018. Powered by WordPress